Коммеморативные медитации

В прошлом году в этот день в 10:30, по дороге на работу мне пришла смс от жены: «Твой брат умер вчера в сизо:-((«.
Когда он умер, было уже не так страшно. Смерть отца, встретившая меня точно так же в метро за 10 месяцев до этого, оказалась моей персональной встречей Великого поста. Примчавшись домой, я стоял у внезапно холодного тела, с опаской трогал его, и понимал, что больше ничего нет. Ни райских кущ, ни адского пламени. Только тело с остановившимся взглядом, которое вскоре поглотит рыжая промёрзлая московская земля, и безжалостно переварит.

Мы — самосознающие машины, продукт деятельности роботов и потомки роботов. Дэниел Деннет объясняет человеческое нутро куда лучше, чем это делал Григорий Нисский и каппадокийцы. Страх экзистенциального одиночества вылился в ритуал, в результате которого появилась вера в возможность держать связь с почившим. Мы словно пингуем по ip-удалённый сервер, не желая признавать, что он навсегда отключён. Вместо принятия самого простого решения, мы готовы верить, что посланные пакеты информации доходят до адресата, и даже шлются в ответ, но теряются по дороге из-за неполадок на линии.

Наш мозг проворачивает с нами приблизительно такую же штуку, которую музыканты раннего нового времени провернули с октавой. Им пришлось насильно исказить её, чтобы иметь полноценный ряд клавиш для равномерного темперированного строя. Наше ухо так привыкло к новому строю, что другие воспринимаются им диссонансно по умолчанию. Та же ситуация обстоит с нашей идентичностью. Из-за того, что физически мы воспринимаем себя как в три, так и в тридцать три года одним и тем же человеком, прокладывая мостик идентичности между не имеющими ничего общего телами, это правило автоматически распространяется и на окружающих нас. Между тем, встреча друга детства после долгой разлуки, не сулит ничего кроме неловкости от отстутствия общих тем для разговора. Идентичность себя прошлого с собой настоящим условна, как ритуал, символически обращённый к чему-то большему и непостижимому. Нашлось бы о чём поговорить с собственными родственниками, если бы впереди для этого открывалась вечность? Скорее всего, это был бы сартровский ад с лоренцовской агрессией в финале.

Настала первая годовщина смерти брата. Соседи, курящие на лестничной клетке, сами того не зная, поддерживают мемориал его памяти, держа газету в качестве сидения на третьей ступени пролёта, где он провёл свои последние полгода. Стараниями дворничихи мемориал вынужден соответствовать духу времени. Сейчас ритуальное положение занимает агитационная газета Навального.

Пройдёт ещё один годовой круг. Потом ещё и ещё. Газеты бут меняться, петухи терять головы на закланиях, а Луна незаметно удаляться от Земли.
Пришла пора поминовения. Я черпаю кутью. Я кусаю блин.

Урок взросления

Прошёл год. Теперь я боюсь жёлтого света утренних лучей, лезущего из родительской комнаты. Это последнее, что я видел, выходя из дому 21 февраля 2012 года. Я ехал в Институт искусствознания решать свою судьбу. Судьба разрешилась сама телефонным звонком, когда я практически добрался: «Твой отец умер».

Так я вынужден был ступить на путь стоицизма…

Зачем это утро горит…

Я не понимаю пожилых людей. Только что помогал женщине из провинции, приехавшей к дочке в Москву, отойти от гипертонического криза. Несколько минут назад мы, держа её за руки, оттаскивали от края платформы, чтобы она того и гляди не упала на путь; пытались прислонить к колонне, по которой она то и дело съезжала на пол; удерживали голову, чтобы женщина не задохнулась; разминали пальцы на случай, если у неё случился приступ. Я так уверенно говорю о гипертоническом кризе, потому что сам пережил его в сентябре в московском метро. Только у неё всё оказалось сильнее: я оставался в предобморочном состоянии.

И как только дежурная по станции с полицаем, которых я вызвал, и которые очень уж долго искали нас, по станции подошли к нам — поскольку я толком не объяснил, где именно мы находимся — женщина, наконец почувствовавшая себя легче, решила отказаться от всякой помощи, не пожелала идти с ними в диспетчерскую, чтобы дождаться скорой, даже отказывалась выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом после обморока. Она вела себя как ни в чём не бывало, словно она не была в обмороке, а просто споткнулась, и настаивала на том, что надо сесть в ближайший поезд и отправиться дальше до Академической к дочке домой.

Вскрытие моего отца показало, что он скончался от постинфарктного кардиосклероза. Утром 21 февраля он чувствовал себя как обычно: курил с соседом на лестничной клетке, выпил утром кофе, собираясь на работу… а потом мать, вернувшаяся с работы, нашла его тело повалившимся на кровати со сжатыми кулаками. Осенью, когда у него уже был микроинфаркт, но мы оказались рядом, врач сказал, что его сердце всё в рубцах. Он уже неоднократно переносил такое «на ногах». Однако он не привык пить таблетки, лечиться; и выпей он тем утром лекарство для сердца, обратись в скорую или к ближним, он мог бы ещё жить.
Эта мина при плохой игре не успокаиват окружающих, она доставляет им страдания. Старшее поколение этого не понимает. Своей халатностью оно самостоятельно загоняет себя в гроб и делает близким больно. В чём сложность для понимания таких простых вещей?