Школьная форма и неравенство

С сегодняшнего дня школьники России снова должны будут носить школьную форму. Прошло более двадцати лет с отмены этого обязательного правила, и вот, родители с утра одели детей в одинаковые одежды и повели на линейку, чтобы, как в советские времена, ребят внешне не отличались друг от друга. О, наивная вера в действенность простых решений. Она смешна ещё и потому, что мамы, машущие уходящим под старую песню «Первоклассник» в след за классным руководителем детям, сами забыли, как в поздние советские годы они сидели ночами за швейными машинками, перекраивая форму, чтобы иметь возможность выделиться. Не было равноправия и единства и в более строгие времена.

Ревекка Фрумкина в книге своих воспоминаний «О нас — наискосок» приводит описание классовых различий, проявляемых в школьной форме в послевоенное время:

«Форма, казалось бы, должна унифицировать внешний вид детей. В нашей школе все обстояло как раз наоборот. «Правительственные» дети носили платья из хорошей шерсти густых и даже ярких синих тонов, с ослепительными белыми воротничками и манжетами, иногда — кружевными. Остальные ходили в том, что родителям удалось добыть. Мне постоянно доставалось за грязные манжеты, кому-то — за мятый передник».

Если учителя не делали классовых различий между учениками, это было их заслугой. Однако искать повсеместной доблести было бы наивностью. Классная руководительница Фрумкиной открыто выражала симпатию к любимчикам:

«Я же обратила внимание на то, как по-разному Елена Михайловна реагирует на плохие отметки и мелкие провинности моих одноклассниц. Неля Р. — в прошлом Портос из нашего двора в Перми — по русскому письменному имела стойкие двойки. Это было как бы огорчительно, но не более того. Эля Е. — девочка из «простой» семьи — за то же самое получала суровое предупреждение».

Школьная форма стала очередной строкой в родительском бюджете родителей, снаряжающих ребёнка в школу, а никакого толку, которого от неё ждут, так и не принесёт.

Вопль в пустыне

Евгения Гуревич статьёй на Рабкоре выплеснула свой гнев на результаты опроса ФОМ о вере россиян в происхождение человека. Читая текст, прямо чувствуешь, как она трясёт перед читателем набором фактов из истории науки, с постоянным восклицанием: как? как?! КАК вы можете это отрицать?! ВСЕ эти доказательства! Отрицая теорию эволюции, вы отрицаете всю современную биологию! Медицину, которая вас лечит! Собственное генетическое родство с неандертальцами, с денисовцами! Все современные научные достижения!..

Show me the Evidance

К сожалению, раздражённая риторика Гуревич бьёт мимо цели. Наш религиозный брат сам лишний раз любит напомнить о генах, против которых не попрёшь. Дескать, что богом заложено, с тем и придётся жить. Таков уж крест.
Проблема в абсолютном, тотальном, катастрофическом непонимании нашим братом системы устройства мира. Щеголяя укорами в плохой генетике, наш религиозный брат ни черта не смыслит, что гены собой представляют. Он не знает, как расшифровываются аббревиатуры ДНК и РНК. Он не в курсе, где эти гены находятся и как работают.
Он не знает, что такое радиация. Не в курсе, что свет и звук — это волны. Он не знает ничего. Весь проект Просвещения, вся титаническая работа по всеобщему образованию — всё провалилось в тартарары. Школьные уроки химии, физики, биологии… их можно отменять потому, что они так ничего и не дали нашему мракобесному большинству. Свои школьные годы наш религиозный брат провёл за куда более весёлыми занятиями и показал, что без капитала знаний вполне можно жить. Технология и научное знание не взаимосвязаны.

Наш брат не пользуется медициной. Он прекрасно знает, что она, как институция, потерпела крах и представляет собой бессмысленную надстройку. Он ходит туда за бюрократическими бумажками, подтверждающими его болезнь, а не за лечением. Лечится он дома, народными средствами.

Лет пять назад по BBC вышел четырёхсерийный фильм «Средневековый разум». Роберт Бартлетт под музыкальное сопровождение русского церковного хора (видимо, по мнению англичан, эта музыка наиболее аутентична субъекту повествования) рассказывал, во что верил человек тысячу лет назад. Как безумны были его представления о мире. Бартлетт рассказывал о псоглавцах и грязной менструальной крови, отравляющей всё вокруг, божественном устроении неравноправия и сосуществовании в сознании обывателя одновременной реальности нашего и иного мира.

Когда я смотрел этот фильм, я думал о том, что удивительное, не умещающееся в голове Бартлетта представление средневекового человека о мироустройстве, является для меня повседневностью. Это мир всеобщей веры в торсионные поля и память воды, веры, которая провозглашается с экранов телевизоров через центральные государственные телеканалы. Веры, которая, не понимая, что такое гены, может поглотить знание о них и встроить в собственную картину мира, отрицая всё то, что несёт собой само знание о генах.

Нам остаётся только отдыхать

Возможность уехать на майские, как было отмечено, стала важнейшим событием для граждан России. Рассуждения о том, что народ готов «вестись» на предоставление старорежимных «свобод», не ведут к сути. Ведь главный вопрос, на который мы не получаем ответа — это почему отдых оказывается средоточием надежд? Отдых освобождает. Он вырывает из муторных будней, от общества окружающих мудаков, от зависимости обременительной информационной зависимости. Постоянная привязка к интернету — это не только связь с друзьями детства и новыми сериалами через Вконтакт, но и давление информационных потоков, требующих бесконечного внимания, стресса, реакции. Это бесконечные Путин, иностранные агенты, что надел Дима Билан и жертвы, жертвы, жертвы… Отдых оказывается выскальзыванием из этого колеса нескончаемых страданий. Отдых позволяет заняться возделыванием своего сада. Или чудесным перенесением в прекрасную страну Оз со всеми её экстравагантными летучими обезьянами и столь манящими туристов колдуньями. Прекрасную страну Оз, из которой к сожалению придётся возвращаться в этот злоебучий Канзас с погаными дядей и тётей, навязывающими свои осточертелые традиции и духовность. В конце концов, отпуск может быть сидением на берегу очень тихой реки… Кибероптимисты описывают уход из информационного пространства как локальную смерть. Она может быть временной, но это смерть для окружающего общества. Но что, если умереть для нашего интернет-ландшафта — участь куда более счастливая, чем вариться в нём? Не видеть всех демотиваторов, смехуёчков, навальных, бесконечных срачей… уснуть, и видеть сны! Однако сны имеют свойство кончаться. Кончились майские праздники. За глобальным исходом началось возвращение. Чтобы не сбрасывать ещё теплящихся уз морфея, многочисленные загульные работники приступили к старомодной фотодемонстрации своих путешествий тем, у кого ещё нет Инстаграма или взаимной дружбы в социальных сетях. Другие начали делиться впечатлениями о вкусе дачных шашлыков. Но попытка удержать ускользающее чувство счастья будет длиться недолго. Скоро офисные мессенджеры наполнятся ссылками на бесконечные яплакал и фишки, и, с болезненной ломкой, люди вернутся в травмирующий души мир обычной жизни. Но скоро лето, и в курилках уже строятся планы, как провести отпуск. Вот-вот выдастся возможность снова сбежать из-под гнёта русской равнины в царство личной свободы. В нём нет Кущёвки и ОВД «Дальний», нет либеральной угрозы и шоу «Пусть говорят». Мир без общественного доступа к личному.

Тэтчеризм нашей действительности

Моя тёща работает пекарем в сетевом универмаге «Виктория». Это магазин для людей, с доходом выше среднего. Качество товара там не лучше, чем в «Пятёрочке», но последний магазин спает то, что бедные готовы подчистую выметать весь товар с полок, тогда как покупателям в «Виктории» остаётся смотреть на хорошо выложенные скисающие фрукты-овощи.

Бордовые жилеточки и чистые полы магазина не делают работникам большей чести, чем старшей сестре Юры, копающего Шахту №8. Для личных вещей работников в производственной раздевалке предусмотрено по шкафчику на отдел. Шкафчик кассирам, шкафчик «салатникам», шкафчик пекарям… один маленький узенький железный шкафчик, который каждый видел, если не в фитнес-центре или бассейне, то по крайней мере по телевизору. В нём должна уместиться одежда всех цеховиков. Брать с собой какие бы то ни было вещи нельзя. Если что-то не поместилось — так и быть, пусть остаётся у шкафчика, где за сохранностью никто не следит.

Сегодня, пока моя тёща была у печей, через раздевалку проходил директор магазина. Увидев угги тёщи, стоящие у шкафчика, он приказал уборщице выкинуть их на помойку. И та выкинула. Не подумала, что можно спрятать. Не возмутилась самодурству начальника. Не проявила ни какой рефлексии.

К вечеру, когда тёща обнаружила пропажу, мусор уже был вывезен. Маргарет Тетчер умерла, но дело её живёт.

Синдром нормы

На днях я узнал о Пабло Пинеда. Это первый в Европе человек с синдромом Дауна, получивший высшее образование. В незамысловатом интервью, переведённом на русский, он рассказывает о том, каково таким как он чувствовать на себе «ярлык», повешенный обществом, что он думает о сексе и возможности завести семью, и что он считает важным при воспитании детей с синдромом Дауна. Мне, как представителю «нормы», льстит его дерзкое мнение по вопросу, что, если плод, который ждёт семья, имеет физическую патологию:

Я против абортов. Но не из моральных соображений, а из соображений эксперимента. Это жесткий, но крайне обогащающий опыт, который невозможен в случае аборта эмбриона больного ребенка. Родители с «иными» детьми улучшаются как родители, они становятся более толерантными и солидарными. Это шанс, который следует использовать.

Мы выбираем только лучшее, но если все будут одинаковыми, мы значительно обеднеем. Цветы все разные и все красивые. Стремление к социальной гомогенизации – болезнь общества. Если все одинаково думают, все похожи друг на друга – тогда это фашизм.

Пабло Пинеда — результат урока, преподанного нам в том числе Мишелем Фуко. Своей «генеалогией клиники» философ дал нам картину того, как создавался образ «нормы». По мере развития проекта Просвещения, дисциплинарность становилась идеологическим «скелетом» нового полицейского государства. Субъект, не поддающийся нормативному воспитанию и не вписывающийся в систему правил и запретов общества, признавался «ненормальным». Несознательность и отказ от машинерности стали пуще греха. Психиатрическая власть, взявшаяся лечить от порока ненормальности, отнюдь не ограничивалась рамками медицины. Вершиной дисциплинарной политики полицейского государства стал Третий Рейх, внедривший в механизм государства хорошо отлаженные машины уничтожения «ненормальных».

Мишель Фуко, рано открывший свою гомосексуальность, считавшуюся «позорной», считающуюся «неполноценностью», писал о клинике, которую хорошо знал в качестве пациента. Пациентам советской карательной психиатрии Фуко был не нужен: они сами по себе оказались недостаточно дисциплинированными. Диссидентство было приравнено государством к «душевной болезни», и любовь к политическому строю прививали с помощью лекарств.

Фуко и жертвы использования психиатрии в политических целях — это не удел нашего прошлого, а окружающее настоящее. Укрепляющаяся дисциплинарная модель родного отечества берёт на вооружение старый инструментарий. И вот, с государственной трибуны оглашается закон против пропаганды гомосексуализма, словно это невроз, от которого «лечили» Фуко. Вот судья Сырова в обвиненительном приговоре Pussy Riot указывает, что девушки имеют смешанные расстройства личности в виде опозиционной манеры поведения. Вот карельский правозащитник Максим Ефимов получает политическое убежище в Эстонии, потому что в России его хотят отправить в психушку за критику РПЦ.

Вот психиатр-криминалист Михаил Виноградов, сидя в костюме с галстуком медленно проговаривает: «Прав и свобод у тяжелобольных психически больше, чем у нормальных людей»…

Раздел: Новости

Что делать, когда люди с психическими расстройствами представляют опасность для окружающих?

25.03.2013

Если к Альбине Ивановне и заходят гости, то только в масках. Дышать нечем даже в коридоре. Не помогают ни открытые окна, ни очистители воздуха,… Подробнее »

Корреспондент Александра Черепнина, считает закон «О психиатрической помощи» чересчур либеральным. Пока её не устраивают шизофреники, но завтра «ненормальными» могут стать люди с синдромом чужой руки, синестеты и дальтоники, либералы и монархисты, а также телезрители, предпочитающие смотреть ситкомы в переводе «Кураж-Бамбей» вместо программы «Время».

Поэтому Фуко неудобен дисциплинированной и нормальной Александре Черепниной. Он «ненормальный». Он неприличный. Он мог себе позволить быть свободным. Как свободнее её имеющие «психические расстройства» Алёхина и Толоконникова. Как свободнее её аутист Григорий Перельман. Как свободнее её «генетически неполноценный» Пабло Пинеда. Как свободнее её всякий «ненормальный».

Нормальность — это болезненный синдром. Его надо лечить, учась разнообразию. Пабло Пинеда, кстати, дипломированный учитель. А учитель говорит, что стремление к социальной гомогенизации – болезнь общества.

Мокроступами по языку

Если Жириновский заговорил о чистоте языка, то значит по живому великорусскому можно устраивать поминки. Это крайне прискорбно, потому что политическая роль лидера ЛДПР — хоронить проекты. Такой сценарий, тут ничего не попишешь: если Владимир Вольфович что-нибудь публично озвучивает, то реакцией на это будет гогот окружающих и верчение пальцем у виска. Он для того и выступает в нашем партийном театре. Высказался, все потыкали в него: «Смотри какой дурак! Что несёт! Гагага!» — и в обществе по определённой теме установился консенсус.

Был правда в спектакле серьёзный промах, когда осенью 2011 года его трибунные речи о коррупции и политическом тупике, в котором оказалась страна, внезапно стали восприниматься обществом всерьёз. Тогда бы режиссёрам стоило задуматься… Впрочем, протестующие спустили пар, турбулентность пройдена, и снова на актёрах привычные маски. Жириновский требует защиты русского языка, а в него тычут пальцами со словами: «Смотри, во дурак!»

Между тем, защита русского языка полезна и политически мотивирована. Нормальной языковой политики у нас в стране просто нет. Защитой языка от англицизмов занимается французская Академия. Насколько мне известно, на государственном уровне собственный язык оберегают в Ирландии, Польше. Свой уклад французского берегут в Канаде. Прошлогодний пример парламенских баталий в украинской Раде демонстрирует, что для ближайших наших соседей, которых многие наши сограждане до сих пор воспринимают единым с русскими народом, языковой вопрос является крайне болезненным. Пример Беларуси, в которой родной язык в силу исторических причин и не без законодательных поблажек со стороны Лукашенко, практически полностью вытеснен из обиходного употребления, должен быть назидательным.

Однако в нашем случае проблемный вопрос задал Жириновский. В своей игре он практически сразу сумел выставить себя посмещищем, сведя ситуацию до уровня шишковистского баламутства. Рассуждения разом упёрлись в мокроступы и членодумов, а русский язык остался ещё обделённей, чем был до того, как о нём вспомнили.

«Я понял, что мы просто фактом своего существования отравляли эту империю»

К сожалению, мы принципиально не запоминаем того, что связано с нашим прошлым. Вот даже Pussy Riot с лёгкой руки Романа Волобуева как-то предпочтительнее видеть сквозь отражение Ульрики Майнхоф, а не в качестве продолжательниц дел Засулич и славных дореволюционных терористок.

Вот и о Кароле Модзелевском, интервью которого напечатано в журнале «Новая Польша», у нас никто не знает. Он не удостоился статьи в русской Википедии. Не бог весть какая фигура — историк-медиевист, человек изучавший прошлое соседской страны, о которой мы знать ничего не желаем. Человек, подготовивший идейную основу для независимого объединения профсоюзов «Солидарность». Один из тех, кому Окуджава посвящал произведения, что вылилось в интервью на старом OpenSpace (само по себе удивительно).

Кирилл — такое имя он носил при рождении — появился на свет в Москве в 1937 году.

«Кажется, не очень хорошо были выбраны место и год для рождения — так мне говорили потом, я не выбирал»,

— рассказывает Кароль. Отца арестовали спустя три недели после рождения. Он был студентом последнего курса танкового училища, и попал под раздачу в связи с делом
Тухачевского. Дедушка по материнской линии в это время сидел. За меньшевизм. После, уже живя во Вроцлаве, пожилая мать Кароля, когда того в связи с волнениями, поднятыми «Солидарностью» посадят в третий раз, будет говорить корреспонденту Бернару Гетта, который пытался через неё передать в тюрьму сигареты «Голуаз»:

«Вы знаете, я уже больше не могу. Мой отец — его арестовали, его приговорили, он был в лагере, я ему носила пачки — махорку, папиросы. За что его арестовали? Потому что он был коммунистом <...> Мой первый муж тоже был коммунист. За то его и арестовали. И я носила ему передачи, папиросы, махорку. Второй муж тоже был коммунист. И тоже он сидел. Сын — раз его посадили, я ему носила передачи, папиросы. Второй раз его посадили, я ему носила передачи, папиросы. Третий раз его посадили… Почему его посадили? Потому что он коммунист, конечно. А я никакая не коммунистка, я простая женщина, и в этом коммунизме не разбираюсь. Я не хочу. Заберите ваши сигареты».
 

Когда Модзелевский вместе с Яцеком Куронем в 1965 году писали, по его выражению, «первую версию глупостей», в ней излагалась идея, которую отказываются принимать как должное все наши революционеры по сию пору.

«Я думал, что надо действовать конспиративно и не столько в университете, а, главным образом, среди рабочих. И я написал тайное письмо — маляву — о том, что нашим намерением была не «салонная оппозиция», а настоящая. Поэтому вместо демонстрации властям своих намерений надо тайком идти к рабочим на заводы и создавать подпольную организацию. Это мое письмо было встречено на воле взрывами хохота, тем не менее его содержание было довольно рискованным».
 

Модзелевский ориентировался на работающие методы, которым его научил советский режим. Он рассказывал об этом для старого OpenSpace:
 

«Раз оказалось, что этот режим на деле попирает те идеалы, которые он провозглашает и которые он нам внушил, значит (а это не один человек виноват, а режим, система), плохой режим. Нас учили, что с ним делать, его свергнуть надо путем революции. Больше вам скажу: кто делает революцию, тоже нас учили — рабочие, рабочий класс. И поскольку внести эту мысль должна интеллигенция, мы решили, что подходит время революции».
 

В пору вспомнить о нашем Координационном Совете оппозиции, который ничто и ни для кого, и сравнить его с опросом московских рабочих с фабрики «Рот-Фронт», проведённым этой осенью Павлом Пряниковым, продемонстрировавшим всю тупиковость нынешних политических движений.

Интеллигенты смеялись в 1965 году, но спустя пятнадцать лет независимый профсоюз «Солидарность» стал главной угрозой существованию советской Польши. Этого бы не было без той записочки и без упорного труда Яцека Куроня, с которым судьба свела Кароля.

 Ту «глупость» молодые Кароль и Яцек ездили сверять с выпущенным из страны на гастроли Окуджавой. В Польше Булат был чуть ли не популярнее, чем в Советском Союзе. Однако лирику барда понимали совсем иначе. Гражданственней, что ли. В этом заключалось различие между противниками режима там и здесь. Если здесь были диссиденты, в Польше люди считали себя политическими борцами. Отечественный нравственный импульс оказался новым витком русских поисков святого града, где все живут не по лжи. Диссиденты сами не заметили, как их деятельность обрела сектантские черты, а целеполагания покинули разряд осуществимых, благополучно мимикрировав в чаяния будущего века.

Так любя повторять про повторение истории в виде фарса, нынешние оппозиционеры сами не замечают, как в своей борьбе под единым знаменем с мерзостями нынешней власти превращаются в пародию на антисоветчиков.

Тем современнее звучат воспоминания Модзелевского о запахе тлена, который источала советская действительность периода Перестройки. Тогда как историк Кароль впервые решился поехать в страну своего детства. К тому моменту Кароль стал сенатором в сейме, и мог поехать с диппаспортом. Всё предыдущее время его гложили страхи:
 

«А вдруг мне скажут: ты никакой не Модзелевский, никакой не Кароль, только просто Кирюшка. И ты наш, остаешься здесь. Не посадят, но задержат. И я этого боялся. Несмотря на то что я помнил, что это была когда-то моя родина. Все мое польское тождество построено по приказу: сделайте, пожалуйста, акт брака Зигмунта Модзелевского с Натальей Вильтер, сделайте, пожалуйста, свидетельство рождения как сына Зигмунта Модзелевского. Не было никакого усыновления формального».
 

И вот, приехав в Киев на конференцию «Славяне и Римская Империя», Модзелевский наблюдает, как украинские академики, пыжась, специально читают свои доклады по-украински. Это непонятно русским, это трудно самим украинцам, но это была принципиальная позиция. В рамках той же конференции для польской делегации выделили автобус с водителем для посещения археологических раскопок под Черниговым. Однако куда интереснее конечного пункта поездки оказался дорожный рассказ водителя, поторый без стеснения поведал делегатам о том, как однажды присутствовал при вскрытии места массовых расстрелов в Быковне под Киевом.
 

«И тут я понял, что в СССР кроме меня уже никто не боится. Значит, это государство обречено, не сдобровать им»,
 

 — вспоминает Модзелевский свои впечатления. Поехав после этого в Москву, он решил обсудить свои впечатления с кем-нибудь, кто мог понять его. Бернар Гетта, тогда работавший корреспондентом в Москве, посоветовал:
 

«Ты не ходи к диссидентам, они тебе будут говорить про все те нравственные правды, которые тебе давно знакомы. Ты иди к тем, кто работает как интеллектуалы в горбачевском правительстве. Я тебе дам несколько адресов».
 

И была встреча с Отто Лацисом, который тогда был кем-то вроде нынешних Михаила Бударагина или Маргариты Симоньян, а в наше время стал одним из людей, стоявших в начале прекрасного журнала «Русский Репортёр», и Модзелевский был поражён внеидеологической трезвостью собеседника, и это было сильнее любых сторонних намёков.

А потом была поездка в Набережные Челны, где Модзелевский познакомился с Валерием Писигиным. Сейчас он занимается историей американской музыки второй половины ХХ века, а за плечами имеет большую общественно-политическую карьеру. В то время он был главой Политического клуба имени Бухарина. При встрече Писигин продемонстрировал Модзелевскому папку, содержащую вырезки из советских газет, в статьях которых хулилась деятельность профсоюза «Солидарность».

«И в этих вырезках ручкой были подчеркнуты самые важные бранные тексты. Я посмотрел на это и тогда понял, что этот паренек — интеллигентный, способный, харизматичный — не мог слушать радио «Свобода», потому что его глушили. Вместо этого он читал «Правду», «Известия» и «Красную звезду» и подчеркивал то, что ему казалось важным. И он это считал «учебником подрывной работы». Тогда я понял, что мы не декларациями, не фразеологией, а просто фактом своего существования отравляли эту империю. Что это был смертоносный яд, который неуклонно проникал прямо в сердце империи посредством ее же печати. Я, конечно, не верил, что это мы империю уничтожили, но поверил в то, что это очень подмывало ее основы. Это было действие простого примера — это можно!»

С чего начинается Родина?

Не стоит забывать, что дискурс «failed state» относительно России был рождён в консервативном лагере. Центральной идеей было утверждение: Советский Союз рухнул, но никакой державы взамен так и не возникло. Умеренные представители консервативного лагеря годами блеяли о «национальной идее» в контексте ублюдошной русской философии, в то время как радикалы грезили «консервативной революцией».
Либералы, считавшие себя безоговорочными победителями в исторической борьбе, предпочитали игнорировать существование своих противников, отмахиваясь утверждением «красно-коричневые», будто  оно жестокое оскорбление. Левые соглашались на звание. Центристы у власти, подмахивающие и тем и этим, в качестве пролегомен к собственной институционализации выдвигали лозунги об «особом пути» или сурковское «суверенная демократия», но на распространение дискурса это не влияло. Как недавно говорил Кашин, беда в том, что никто за 20 лет так и не придумал альтернативы.
Собственно, когда к декабрю 2011 года дискурс «failed state» стал всеобъемлющим, результатом чего оказались зимние митинги, целью властьпридержащих стали лихорадочные поиски точки опоры для сохранения равновесия. Такой опорой стали традиционалисты, а мы по уши окунулись в «консервативную революцию».
Теперь наши дети читают сказку Пушкина «О купце Кузьме Остолопе и его работнике Балде», разучивают «Отче наш» на уроках светской этики, а депутаты, которым этого мало, хотят до кучи засунуть религиозную точку зрения на происхождение человека в курс истории. Чтобы закрепить первые успехи, православные священники со святым Сталиным на устах рекомендуют вернуть крепостничество. Россия вступила в активную фазу строительства национальной идеи. «Консервативная революция» победила.
Мы будем иметь право знать не просто отцензурированную, но и выправленную историю. Читать правильные книжки классиков, доблестно переписанные чиновниками от культуры, чтобы кто чего не подумал. Песни мы теперь будем петь только исправленные батюшками. Потому что, как говорил патриарх, Ваша жизнь не принадлежит Вам. Словом, строится Держава.

Только вот остаётся открытым вопрос, смогут ли консерваторы победить порождёный ими же дискурс о России как «failed state»? Искренне надеюсь, что нет.

Наши хранители

Культурным эпифеноменом последних политичесвких событий стало бравое шествие казачества по улицам больших городов. То Доренко про них рассказывает, то телеканал «Дождь». Вместе с прочими ряжеными они собираются патрулировать улицы, чтобы хранить покой граждан и защищать моральные устои.
Когда жена начитает в красках описывать свои впечатления от этого «маскарада», мне на ум приходят строки из «Записок под капюшоном» Холлиса Мейсона, известного как Филин. Кем он был? Горожанин в первом поколении, выросший в годы Депрессии. Этот человек даже не мог толком объяснить, зачем решил стать полицейским, когда пришло время определиться с профессией. Его интеллектуальным путеводителем были романы pulp fiction, а «Полёт валькирий» Вагнера ассоциировался с шефом отца, Мо Вердоном, покончившим с собой под эту мелодию. Холлис Мейсон не обладал какими-то выдающимися нравственными принципами. Обычный рабочий американец, полагающий, что лишняя жесткость к врагам будет полезна для оздоровления общества. Представитель консервативной Америки времён маккартизма. Не обрёл высших нравственных принципов Мейсон и одев костюм супергероя. Однако сам он решил, что костюм даёт ему особые права, позволяющие быть выше закона. К сожалению таких как он оказалось достаточно, чтобы государство обратило на них внимание. Позднее костюмированные вершители правосудия помогли Никсону победить во Вьетнаме, умять Уоттергейтский скандал и благополучно вступить сначала в третий, а затем в четвёртый президентский срок.
Холлис Мейсон — персонаж графического романа Алана Мура и Дейва Гиббонса. Но до чего же наши ряженые с гипертрофированным желанием защитить чужое нижнее бельё напоминают его и других «Хранителей»!
Нелепость нагаек на улицах мегаполисов только поначалу вызывает смех. Дядьки, разъезжающие в нелепых котюмах, называюшие себя вопреки всякой этнографической и исторической логике «казаками», наделены без всякого законного права возможностью решать за нас, как нам выглядеть, где ходить и что делать. Не наигравшиеся в детстве мужики в качестве игрового поля с позволения проворовавшихся начальников взяли себе городское пространство, а нас — игральными фигурами.
В комиксе Мура и Гиббонса, к слову говоря, всё нехорошо кончилось.

Норма общественного поведения

Открылось, что мы все — аморальны. Погрязли в похоти и грехе. Крайне подвержены безнравственному влиянию.

Да что там говорить, Милонов уже всё объяснил. Он как врач подошёл к проблеме. Общество, ведь, тоже организм. Социальный. И в нём, как во всяком организме, должны работать механизмы саморегуляции. А если они отказывают, то общество нужно лечить. Например, применять вивисекцию.
Инфлюэнца готова потрясти основы государственности и охватила большие города. Елена Кутергина поставила диагноз:

«Погоня за индивидуальностью и модой в ее извращенном понятии приводит людей к самым неожиданным находкам в потемках своей души».

Если Вы почувствовали неуютность окружающего пространства, необъяснимую озлобленность окружающих по отношению к Вам, то по всей видимости Вы больны. Тем хуже для Вас, если есть надежда что-то изменить или жить по принципам, которые Вы считаете правильными, а окружающие — нет.
Аморальность — страшный вирус. Не так страшны наркомания и убийства, взяточничества и грабежи, как эта общественная болезнь. Лучше спать на лестничной клетке и ссать в мусоропровод, забыть о новорождённом ребёнке в угаре запоя и требовать денег у матери на опохмел, брать деньги у водителя, не прошедшего тест на трезвость и отпускать депутата, насиловавшего школьницу и схваченного на месте преступления.
Однако если установлен диагноз, то можно найти лекарство. Елена Кутергина нашла спасение в жизни малых городов. Крепкие общественные связи излечивают болезнь. Вот как она описала процесс выздоровления своего мужа:

«Мой благоверный купил обтягивающие брюки-дудочки в Иркутске, носил их там с удовольствием, но стоило надеть такой предмет гардероба в Братске, как его в первый же день засмеяли на работе. Когда мы шли по улице, держась за руку, на мужа показывали пальцем! Пришлось штаны выбросить».

Описание Кучергиной здорового общества полно гордости за то, что она является его частью. Журналистка искренне надеется, что её голос будет услышан, и рецепт будет взят за основу оздоровительной программы для всех и каждого.
Любите общество, слушайте, что вам говорят пацаны у подъезда и соседи-алкаши, будьте трусом, смотрите телевизор, сторонитесь литературы, рожайте детей как на конвеере и не забудьте запивать процесс пивом.
Ежедневная порция «Нормы» один раз в день помогает почувствовать себя здоровым представителем общества, которому нет дела до высокой политики, культуры и видов за пределами дачного участка в станице «Кущевская» размером с 1/7 часть планеты.