Евгения Гуревич статьёй на Рабкоре выплеснула свой гнев на результаты опроса ФОМ о вере россиян в происхождение человека. Читая текст, прямо чувствуешь, как она трясёт перед читателем набором фактов из истории науки, с постоянным восклицанием: как? как?! КАК вы можете это отрицать?! ВСЕ эти доказательства! Отрицая теорию эволюции, вы отрицаете всю современную биологию! Медицину, которая вас лечит! Собственное генетическое родство с неандертальцами, с денисовцами! Все современные научные достижения!..

К сожалению, раздражённая риторика Гуревич бьёт мимо цели. Наш религиозный брат сам лишний раз любит напомнить о генах, против которых не попрёшь. Дескать, что богом заложено, с тем и придётся жить. Таков уж крест.
Проблема в абсолютном, тотальном, катастрофическом непонимании нашим братом системы устройства мира. Щеголяя укорами в плохой генетике, наш религиозный брат ни черта не смыслит, что гены собой представляют. Он не знает, как расшифровываются аббревиатуры ДНК и РНК. Он не в курсе, где эти гены находятся и как работают.
Он не знает, что такое радиация. Не в курсе, что свет и звук — это волны. Он не знает ничего. Весь проект Просвещения, вся титаническая работа по всеобщему образованию — всё провалилось в тартарары. Школьные уроки химии, физики, биологии… их можно отменять потому, что они так ничего и не дали нашему мракобесному большинству. Свои школьные годы наш религиозный брат провёл за куда более весёлыми занятиями и показал, что без капитала знаний вполне можно жить. Технология и научное знание не взаимосвязаны.

Наш брат не пользуется медициной. Он прекрасно знает, что она, как институция, потерпела крах и представляет собой бессмысленную надстройку. Он ходит туда за бюрократическими бумажками, подтверждающими его болезнь, а не за лечением. Лечится он дома, народными средствами.

Лет пять назад по BBC вышел четырёхсерийный фильм “Средневековый разум”. Роберт Бартлетт под музыкальное сопровождение русского церковного хора (видимо, по мнению англичан, эта музыка наиболее аутентична субъекту повествования) рассказывал, во что верил человек тысячу лет назад. Как безумны были его представления о мире. Бартлетт рассказывал о псоглавцах и грязной менструальной крови, отравляющей всё вокруг, божественном устроении неравноправия и сосуществовании в сознании обывателя одновременной реальности нашего и иного мира.

Когда я смотрел этот фильм, я думал о том, что удивительное, не умещающееся в голове Бартлетта представление средневекового человека о мироустройстве, является для меня повседневностью. Это мир всеобщей веры в торсионные поля и память воды, веры, которая провозглашается с экранов телевизоров через центральные государственные телеканалы. Веры, которая, не понимая, что такое гены, может поглотить знание о них и встроить в собственную картину мира, отрицая всё то, что несёт собой само знание о генах.

Возможность уехать на майские, как было отмечено, стала важнейшим событием для граждан России. Рассуждения о том, что народ готов “вестись” на предоставление старорежимных “свобод”, не ведут к сути. Ведь главный вопрос, на который мы не получаем ответа — это почему отдых оказывается средоточием надежд? Отдых освобождает. Он вырывает из муторных будней, от общества окружающих мудаков, от зависимости обременительной информационной зависимости. Постоянная привязка к интернету — это не только связь с друзьями детства и новыми сериалами через Вконтакт, но и давление информационных потоков, требующих бесконечного внимания, стресса, реакции. Это бесконечные Путин, иностранные агенты, что надел Дима Билан и жертвы, жертвы, жертвы… Отдых оказывается выскальзыванием из этого колеса нескончаемых страданий. Отдых позволяет заняться возделыванием своего сада. Или чудесным перенесением в прекрасную страну Оз со всеми её экстравагантными летучими обезьянами и столь манящими туристов колдуньями. Прекрасную страну Оз, из которой к сожалению придётся возвращаться в этот злоебучий Канзас с погаными дядей и тётей, навязывающими свои осточертелые традиции и духовность. В конце концов, отпуск может быть сидением на берегу очень тихой реки… Кибероптимисты описывают уход из информационного пространства как локальную смерть. Она может быть временной, но это смерть для окружающего общества. Но что, если умереть для нашего интернет-ландшафта — участь куда более счастливая, чем вариться в нём? Не видеть всех демотиваторов, смехуёчков, навальных, бесконечных срачей… уснуть, и видеть сны! Однако сны имеют свойство кончаться. Кончились майские праздники. За глобальным исходом началось возвращение. Чтобы не сбрасывать ещё теплящихся уз морфея, многочисленные загульные работники приступили к старомодной фотодемонстрации своих путешествий тем, у кого ещё нет Инстаграма или взаимной дружбы в социальных сетях. Другие начали делиться впечатлениями о вкусе дачных шашлыков. Но попытка удержать ускользающее чувство счастья будет длиться недолго. Скоро офисные мессенджеры наполнятся ссылками на бесконечные яплакал и фишки, и, с болезненной ломкой, люди вернутся в травмирующий души мир обычной жизни. Но скоро лето, и в курилках уже строятся планы, как провести отпуск. Вот-вот выдастся возможность снова сбежать из-под гнёта русской равнины в царство личной свободы. В нём нет Кущёвки и ОВД “Дальний”, нет либеральной угрозы и шоу “Пусть говорят”. Мир без общественного доступа к личному.

Буддисты говорят, видимый нами мир — это иллюзия. К концу XX века психологи и нейрофизиологи в результате совместной деятельности по изучению человеческого мозга пришли к тем же выводам. Видимый мир, действительно, лишь иллюзия. Точнее, как минимум семь миллиардов иллюзий. Если начать вести любимый в аналитической философии спор “Что такое сознание?”, то их количество скорее всего окажется намного больше.

Ощущаемый нами мир — это представление о его устроении, которое формируется у нас в голове. Именно поэтому мы никак не можем договориться в элементарнейших вещах, как, например, бирюзовый ли на вашей даме жакет или голубой, не смотря на то, что количество цветовосприимчивых колбочек у нас в сетчатке одинаково.

Мы не способны и никогда не сможем узнать, что такое “реальность”. Приближение к ней будет вечным бегом Ахиллеса за черепахой. Нам не удастся узнать о “настоящем”, равно как не выйдет понять, каково быть летучей мышью. Мы заперты внутри собственной иллюзии, в которой даже самый близкий и родной человек — это лишь представление о нём.

Единственное, что остаётся сидя в темнице, это контактировать с пленниками других камер. Через свою сигнальную систему у вас сформирован тезаурус. Вы договорились о том, что такое “красное”, что такое “горячее”. Но что если в новой камере по соседству окажется тот, кто не воспримет ваши qualia?

Я нашёл музыкальное сопровождение для передвижений по Москве. Это панк в исполнении Thee Silver Mt. Zion Memorial Orchestra.
Представьте, вы выходите поздним вечером из офиса, давно покинутого клерками. В руках у вас сломанный ключ, а позади — не запертая дверь помещения, которое ночью могут обворовать охранники. Вечный должник, вместе с усталыми гастарбайтерами и бомжами вы едете по кольцевой ветке, переходите длинный переход на привокзальной станции, а множества людей, томные и всклокоченные, неторопливые и бегущие, с котомками и тележками, рюкзаками и баулами на перевес, двигаются по переходу в такт:

Этому городу, больше похожему на перевалочный пункт между бессмысленностью и небытием, к лицу меланхолия холодного рабочего вечера среди омута майских выходных.

Эдвин Хаббл слыл странным парнем. Учёные мужи обычно сторонились чудаковатого астронома. Правда, он ведь действительно был странным. Проучившись в Англии по курсу юриспруденции, в Америке он занимался астрономией. Вечно ходил со своей курительной трубкой. Выпячивал приобретённый за океаном акцент. Даже захоронить себя велел не по-человечески, а без почестей и в неизвестном остальным месте. К тому же взял и уничтожил все классические представления о нашей с вами вселенной, раздвинув её границы до практической бесконечности. Где это видано!

Подпись “Yar!” на этом фотопортрете Туманности Андромеды показывает, как радовался чудак Хаббл разрушению традиций. Вот так, одной ясной ночью человечество неожиданно для себя оказалось на хвосте одной из мириад разносящихся друг от друга с невероятной скоростью галактик.

Новшества всегда принимаются с трудом. Мы все привыкли к мысли о Большом Взрыве, о Галактиках где-то над головой и прочих вещах, благополучно скрываемых от нас ночными фонарями и светящейся рекламой. Однако Хаббл открыл куда больше. Расширяющаяся Вселенная предполагает отказ от традиционной гелиоцентрической системы.

Мы живём в ревущей разлетающейся во все стороны взрывной волне. Невероятной силы энергия. Несущееся по одному из рукавов воронки огненное тело, за которым, притянутые его гравитацией, стремятся за ним планеты. И с поверхности одной из них 52 оборота назад вырвался человек, готовый оседлать эту волну.

Кто, если не чудаки, будет за нас заглядывать в пучину, представлять яростное движение бесконечного количества звёзд, рваться в её ледяную тишину?..

Моя тёща работает пекарем в сетевом универмаге “Виктория”. Это магазин для людей, с доходом выше среднего. Качество товара там не лучше, чем в “Пятёрочке”, но последний магазин спает то, что бедные готовы подчистую выметать весь товар с полок, тогда как покупателям в “Виктории” остаётся смотреть на хорошо выложенные скисающие фрукты-овощи.

Бордовые жилеточки и чистые полы магазина не делают работникам большей чести, чем старшей сестре Юры, копающего Шахту №8. Для личных вещей работников в производственной раздевалке предусмотрено по шкафчику на отдел. Шкафчик кассирам, шкафчик “салатникам”, шкафчик пекарям… один маленький узенький железный шкафчик, который каждый видел, если не в фитнес-центре или бассейне, то по крайней мере по телевизору. В нём должна уместиться одежда всех цеховиков. Брать с собой какие бы то ни было вещи нельзя. Если что-то не поместилось — так и быть, пусть остаётся у шкафчика, где за сохранностью никто не следит.

Сегодня, пока моя тёща была у печей, через раздевалку проходил директор магазина. Увидев угги тёщи, стоящие у шкафчика, он приказал уборщице выкинуть их на помойку. И та выкинула. Не подумала, что можно спрятать. Не возмутилась самодурству начальника. Не проявила ни какой рефлексии.

К вечеру, когда тёща обнаружила пропажу, мусор уже был вывезен. Маргарет Тетчер умерла, но дело её живёт.

На днях я узнал о Пабло Пинеда. Это первый в Европе человек с синдромом Дауна, получивший высшее образование. В незамысловатом интервью, переведённом на русский, он рассказывает о том, каково таким как он чувствовать на себе “ярлык”, повешенный обществом, что он думает о сексе и возможности завести семью, и что он считает важным при воспитании детей с синдромом Дауна. Мне, как представителю “нормы”, льстит его дерзкое мнение по вопросу, что, если плод, который ждёт семья, имеет физическую патологию:

Я против абортов. Но не из моральных соображений, а из соображений эксперимента. Это жесткий, но крайне обогащающий опыт, который невозможен в случае аборта эмбриона больного ребенка. Родители с «иными» детьми улучшаются как родители, они становятся более толерантными и солидарными. Это шанс, который следует использовать.

Мы выбираем только лучшее, но если все будут одинаковыми, мы значительно обеднеем. Цветы все разные и все красивые. Стремление к социальной гомогенизации – болезнь общества. Если все одинаково думают, все похожи друг на друга – тогда это фашизм.

Пабло Пинеда — результат урока, преподанного нам в том числе Мишелем Фуко. Своей “генеалогией клиники” философ дал нам картину того, как создавался образ “нормы”. По мере развития проекта Просвещения, дисциплинарность становилась идеологическим “скелетом” нового полицейского государства. Субъект, не поддающийся нормативному воспитанию и не вписывающийся в систему правил и запретов общества, признавался “ненормальным”. Несознательность и отказ от машинерности стали пуще греха. Психиатрическая власть, взявшаяся лечить от порока ненормальности, отнюдь не ограничивалась рамками медицины. Вершиной дисциплинарной политики полицейского государства стал Третий Рейх, внедривший в механизм государства хорошо отлаженные машины уничтожения “ненормальных”.

Мишель Фуко, рано открывший свою гомосексуальность, считавшуюся “позорной”, считающуюся “неполноценностью”, писал о клинике, которую хорошо знал в качестве пациента. Пациентам советской карательной психиатрии Фуко был не нужен: они сами по себе оказались недостаточно дисциплинированными. Диссидентство было приравнено государством к “душевной болезни”, и любовь к политическому строю прививали с помощью лекарств.

Фуко и жертвы использования психиатрии в политических целях — это не удел нашего прошлого, а окружающее настоящее. Укрепляющаяся дисциплинарная модель родного отечества берёт на вооружение старый инструментарий. И вот, с государственной трибуны оглашается закон против пропаганды гомосексуализма, словно это невроз, от которого “лечили” Фуко. Вот судья Сырова в обвиненительном приговоре Pussy Riot указывает, что девушки имеют смешанные расстройства личности в виде опозиционной манеры поведения. Вот карельский правозащитник Максим Ефимов получает политическое убежище в Эстонии, потому что в России его хотят отправить в психушку за критику РПЦ.

Вот психиатр-криминалист Михаил Виноградов, сидя в костюме с галстуком медленно проговаривает: “Прав и свобод у тяжелобольных психически больше, чем у нормальных людей”…

Раздел: Новости

Что делать, когда люди с психическими расстройствами представляют опасность для окружающих? 25.03.2013 Если к Альбине Ивановне и заходят гости, то только в масках. Дышать нечем даже в коридоре. Не помогают ни открытые окна, ни очистители воздуха,… Подробнее »

Корреспондент Александра Черепнина, считает закон “О психиатрической помощи” чересчур либеральным. Пока её не устраивают шизофреники, но завтра “ненормальными” могут стать люди с синдромом чужой руки, синестеты и дальтоники, либералы и монархисты, а также телезрители, предпочитающие смотреть ситкомы в переводе “Кураж-Бамбей” вместо программы “Время”.

Поэтому Фуко неудобен дисциплинированной и нормальной Александре Черепниной. Он “ненормальный”. Он неприличный. Он мог себе позволить быть свободным. Как свободнее её имеющие “психические расстройства” Алёхина и Толоконникова. Как свободнее её аутист Григорий Перельман. Как свободнее её “генетически неполноценный” Пабло Пинеда. Как свободнее её всякий “ненормальный”.

Нормальность — это болезненный синдром. Его надо лечить, учась разнообразию. Пабло Пинеда, кстати, дипломированный учитель. А учитель говорит, что стремление к социальной гомогенизации – болезнь общества.

Уважаемый мною Илья Винарский выложил собственноручный перевод “О радости детства” Оруэлла. Очерк растянулся на шесть постов в его Живом Журнале: 1 часть, 2 часть, 3 часть, 4 часть, 5 часть, 6 часть.

Ребенку трудно понять, что школа — это главным образом коммерческое предприятие. Ребенок верит, что школа существует ради образования, а учитель его наказывает ради его же блага, или из-за собственной жестокости. Флип и Самбо решили быть моими друзьями, и их дружба включала в себя порку, упреки и унижения, которые мне были полезны, и которые спасли меня от табуретки младшего клерка. Это была их версия происходящего, и я в нее верил. Следовательно, было очевидно, что я должен был им быть глубоко благодарен. Но я не был благодарен, и прекрасно осознавал это. Напротив, я их обоих ненавидел. Я не мог контролировать свои субъективные чувства, и не мог их от себя скрыть. Но ненавидеть своих благодетелей гадко, не так ли? Так меня учили, и я в это верил. Ребенок принимает кодекс поведения, который ему дается сверху, даже если он его нарушает. Лет с восьми, или даже раньше, в моем сознании грех всегда был неподалеку. Даже если я делал вид, что я черствый или непокорный, все равно это было тонкой коркой над массой стыда и смятения. На протяжении всего моего детства, у меня было глубокое убеждение в том, что из меня не выйдет ничего хорошего, что я зря трачу время, порчу свои таланты, веду себя чудовищно глупо, гадко и неблагодарно — и казалось, все это было неизбежно, ибо я жил среди законов таких же абсолютных, как закон всемирного тяготения, но соблюдать которые я не был не в состоянии.

Полные психологических приговоров самому себе, воспоминания Джорджа Оруэлла дают представления о том, что собой представляла престижная школа-пансион во время Прекрасной Эпохи. Безрадостная картина человеческого унижения тотальный контроль за поведением, содержание в голоде и антисанитарных условиях, непрекращающееся психологическое давление, направленное на то, чтобы полностью подчинить своему влиянию формирующуюся личность — это описание не жестокого лагеря, а дорогостоящего образовательного учреждения, оказаться в котором было честью как для ребёнка, так и для его родителей. Запах нечистот, систематические наказания, причины которых так и оставались непонятны, вследствие чего естественным образом шло развитие шизойдности, чувства постоянной вины и ненависти к окружению; тайные гомосексуальные связи как попытка вырваться на свободу из-под сводящего с ума религиозного диктата — вот ежедневная рутина для детей от восьми до двенадцати лет, оказывавшихся в школе Св. Киприана. И не дай бог, у вас бы появились круги под глазами!

Это не новшество викторианской или эдвардианской Англии. Так веками воспитывались те, кто претендовал на то, чтобы считаться элитой. Английская школа начала ХХ века в этом плане мало чем отличалась от пансиона дона Дьего Коронеля из “Истории жизни пройдохи по имени дон Паблос” Франсиско де Кеведо-и-Вильегаса, написанной в XVII веке. Главный герой этого плутовского романа, рассказывая о последствиях своего обучения в престижной школе вместе со своим хозяином, описывает не без барочных преувеличений, как они до того похудели, что их животы буквально прилипали к их спине, а тела носило по ветру.

Последние этапы классической европейской системы описал в своей автобиографии “Моав — умывальная чаша моя” Стивен Фрай. В его описании уже нет ничего, что позволило бы считать пансионы приличным местом. Комплекс новых представлений о человеке, полученный в результате войн и научных открытий, уничтожил авторитет пансионов, превратив их в тюремные заведения с психически нездоровыми надзирателями, чем, впрочем, они по сути и являлись.

Молдаванские столовщицы в режиме конвеера накладывают риэлторам и офис-менеджерам азу и спагетти, а те, рассаживаясь по свободным местам в зале, стараются докричаться друг до друга сквозь звучащий на столовую эфир “Русского радио”.
Обеденный “час пик”. Очередь из воротничков выходит за пределы столовой. На кассе сидит пергидрольная раскосая “Маша”, у которой с русским языком всё куда лучше, чем у посудомоек.
После того, как Тимати прочитает куплет про кремлёвские стены и супермэна, Григорий Лепс заскрипит “А я уеду жить в Лондон!” Риэлторы обсуждают трудности очередной продажи, а офис-менеджеры спорят о жизни своих каморок 5х9 метров, заставленной работающими круглые сутки компьютерами. После рекламной паузы с гэгом Нагиева, Сергей Жуков из “Руки вверх” запевает “Он не я”. Узбечка, выжимающая фреш для стареющей бухгалтерши, улыбается: ей явно нравится песня. Она встала сегодня в шестом часу, чтобы, пробравшись через час-пик метро, остаться в нём в течение рабочего дня. Специально для неё мужчины из мюзикла “Нотр-Дам” поют, что готовы отдать душу за ночь с Эсмеральдой.
Воротнички сдают подносы в специальное окошко молодой раскосой “Гале” со старыми руками в резиновых перчатках. Пробираясь через очередь ожидающих обеда работников других офисов, они оставляют позади азиаток, молдаванок и Юлию Савичеву. Вечером, уладив дела с трудной квартирой, можно будет сесть в автомобиль, и, стоя в пробке, включить, чтоб не думалось, “Русское радио”, где Ёлка споёт про Прованс.

Прошёл год. Теперь я боюсь жёлтого света утренних лучей, лезущего из родительской комнаты. Это последнее, что я видел, выходя из дому 21 февраля 2012 года. Я ехал в Институт искусствознания решать свою судьбу. Судьба разрешилась сама телефонным звонком, когда я практически добрался: “Твой отец умер”.

Так я вынужден был ступить на путь стоицизма…